Гамлет, простите, где?

Торвен, член музейной комиссии, предложил купить в Хельсингере, в ближайшей сувенирной лавке, весь «шекспировский» набор. Чучело Принца Датского, череп Йорика со светящимися глазами, парик Клавдия, кубок Гертруды, отравленную шпагу Лаэрта (яд так и капает!), корсет Офелии, художественно измазанный тиной, и «дымку от Призрака» – в прозрачной колбе с гербом.

В случае оптового заказа обещалась скидка.

Доктор Каспар Вегенер, директор Эльсинора, бросил грустный взгляд на сосуд с «дымкой», принесенный в качестве образца, и твердо пообещал: завтра повешусь на воротах. Но перед этим вгоню гере Зануду в колбу ногами вверх. Посетителей Каспар решил искусить коллекцией орудий труда допотопного человека – грудой скверно обработанных кремневых скребков, о каждом из которых мог говорить часами.

Стало ясно – музей пора спасать. «Англичанцу» не выжить после беседы о первобытном кремне. А зачем Дании лишние хлопоты?

«На помощь! – бросили клич братья Эрстеды. – Кто любит нас, скиньтесь по раритетику!» Клич не пропал втуне. Добрые друзья ненавязчиво подсобили, и музей заблистал. Амалиенборгу – не соперник, да на пятки наступает. Вот, скажем...

– Бом! Бом-м! Бом-м-м!..

Великий Зануда с проворством отскочил от голосистого колокола. Оглянулся: не увидал бы кто! Серьезный, солидный человек – и трезвон учинил.

– Бом-м-м!..

Густой бас меди наполнил галерею. Ушел вдаль, за стену тумана, к темным небесам. Опираясь на трость, Торвен начал спускаться во двор. Он мог поручить работенку звонаря молодежи – или попросить старину Ольсена.

Но решил лично дернуть за веревку.

Ступени послушно ложились под ноги. Идти было легко. Пользуясь темнотой и одиночеством, он позволил себе улыбнуться. Кто, как не я, чудо-колокол сторговал? – и где, во вражеском Стокгольме!

За два века до основания Эльсинора-музея прямо на рейде Стокгольма затонул флагман-фрегат «Ваза» – с экипажем, грузом и пушками. Отчего да почему, никто не понял. Налетел ветерок – и буль-буль, к Нептуну на постой. В Швеции – траур, датчане же с трудом прятали ухмылки.

Крибле-крабле-бумс! Лиха беда – начало, соседушки!

Пушки и кое-какое имущество с погибшего судна удалось поднять. Надзорная комиссия бдила, чтобы добро не ушло на сторону. Но за всем не уследишь. Корабельный колокол с надписью «Ваза» уплыл извилистым курсом по частным коллекциям, пока не встретился гере Торвену. Реликвию поместили на верхней галерее, слева от ворот.

Дернешь за веревочку – далеко слыхать.

И посетителей есть чем порадовать, особенно шведов. Помните, друзья, был у вас флагман-фрегат? В колокол ударить не хотите? Его Величество Фредерик VI в каждое свое посещение звонил дважды – при приезде и при отбытии.

Бом-м-м!

Завидуйте!

– Благодарю, гере Торвен! – Эрстед повернулся к неровному строю. – Запомнили? Все запомнили?

Дружный смех был ему ответом. Восемь парней, студентов Копенгагенского университета, хохотали от души. Безбороды, безусы, лишь у самого старшего, адъюнкта с кафедры физики, на подбородке висит русый клок волос.

Дон Кихот! – жаль, ростом не вышел.

Лаборатории в Башне пустовали. Работы планировалось начать осенью. Пока же маленькая группа добровольцев доводила до ума оборудование. Охрану тоже обещали с сентября. Комендант Кронборга грозился прислать целую роту с приданной батареей.

Дожить бы до сентября...

– Удар колокола – сигнал. Первое – взрываете галерею. Второе – действуете по боевому расписанию. Вопросы?

Улыбки исчезли. Без всякой команды строй подровнялся. Потомки викингов косились друг на друга, переминались с ноги на ногу.

– Есть вопрос! – крикнул рыжий ловец угрей. – Гере Эрстед, дайте нам оружие!

– Мы не подведем!

– Для дежурства в Башне хватит троих!

– Остальные могут драться!

– Драться! Хотим драться-а-а!

– Лейтенант! – простонал Эрстед. – Прошу вас!..

Зануда нахмурился. Шагнул вперед, откашлялся, глянул исподлобья. Боже, спаси нас от юных героев! Памятный снег зимы 1814-го. Очередной проигранный бой. Такие же мальчишки: красные мундиры, черный кант. «Умрем за короля! Не отступим!..» И хриплый, страшный, звериный рев Андерса Вали-Напролом:

«Идиоты! Умирать должен враг, а не вы! Поняли?!»

– Майне герен! Рискну напомнить, что в нашем... э-э-э... гарнизоне объявлена тревога. Мы в некотором роде на военном положении, – отставной лейтенант сделался мил и приятен. – А посему тех, кто не выполняет приказы... Р-расстр-реляю! Ко всем дьяволам! На месте без исповеди! Смир-рно!

Строй окаменел.

– Церемониальным шагом! К месту постоянной дислокации! Бодро, весело, рьяно! И этого красавца... взять с собой! Шагом марш!

Трость не без удовольствия ткнула в центр черной тени, где прятался Воплощенный Романтизм. Шпагу у милого Андерсена уже забрали. Оружие оказалось бутафорским – из реквизитной Драматического театра.

– Нет! – пискнула тень. – Я могу! я хочу! Я требую, наконец!..

Торвен и головы не повернул.

– Связать и запереть в сушильный шкаф. На два замка. Нет, на три. Командуйте!..

Последнее относилось к Дон Кихоту. Адъюнкт вздохнул, дернул себя за чахлую бороденку, посмотрел на викингов:

– Господа, церемониальный не забыли? Левую ступню параллельно земле на четверть метра...

– Гере кастелян! – донеслось с галереи. Сеньор-сержант Оге Ольсон бдил. – Осмелюсь, однако, доложить. Пока вы там парады разводите, у нас война началась.

Сцена шестая

Мертвый колокол

1

– Одна, вторая...

Серая тень метнулась к подножию статуи, задержалась на миг.

Сгинула.

– Третья...

Старина Ольсен загнул мосластый палец. В ответ издалека донесся раскат грома. То ли отозвалась пушка Кронборга, то ли подступала опоздавшая гроза.

– Четвертая!

Вот она, серая – у запертых ворот. Покрутилась, ткнулась носом в калитку; пропала. Зануда не стал загибать пальцы. Может, четвертая. А может, первая по новому кругу пошла. Сеньор-сержант поторопился с объявлением войны. На данный момент перед замком кружила стая бродячих шавок.

– Это не собаки! – Эрстед проводил глазами вертлявую гостью. Меж бровями полковника залегла крутая, угрюмая складка. – И не волки. Волков в Дании перебили сто лет назад.

Торвен пожал плечами:

– Допустим, кто-то открыл клетки в королевском зверинце...

– И все волчары кинулись в Эльсинор? Гамлета на трон сажать?

Оге Ольсен не без сожаления погасил фитиль. Испанка-аркебуза смотрела в сторону «шавок». Молчала. Берегла аргументы – свинцовые, увесистые.

Стая обложила замок с полчаса назад. Ни рычания, ни лая, ни визга. Подбегут, оглядятся, понюхают – и прочь. Торвен начал подумывать о том, что загадочный враг просто отвлекает внимание. По здравом размышлении он отбросил эту идею. Замок – квадрат на холме. Три его стороны стоят над обрывом – цирковой акробат не залезет, сорвется. Для пущей верности (и согласно боевому расписанию) на донжон отправлен наблюдатель. Предупредит, если что.

Раз – собака, два – собака...

– Ух ты!

Не собака! Луна вырвалась из-за туч, рассекла лучом-мечом подлый туман – и тень обрела фактуру. Морда узкая, уши острые, как у эльфа. Гребень вдоль спины, широченная грудь, хвост-веревка с львиной кисточкой. По бокам – темные пятна; по хребту – черная полоса...

Лунный меч спрятался в ножны. Тень крутнулась возле мраморного Ольгера, отбежала к прибрежным валунам, исчезла в тумане. Эрстед присвистнул, сеньор-сержант помянул дьяволову бабушку. Зануда помечтал об окулярах с толстыми стеклами.

Пора, пора...

– Читал о таких, – заявил Андерс. – По-моему, они водятся в Южной Африке. Гиена, или что-то вроде...

Тишину разорвал вой – тоскливый, долгий. Он оборвался на самой высокой ноте; начался вновь, еще громче. Твари выли, оглашая даль Эресунна дикой жалобой на несовершенство мира.

– Прикажете пальнуть, гере кастелян? – сеньор-сержант достал огниво. – Как есть, надоели заброды!

Эрстед стоял у края стены, глядел вниз, в кисельную мглу.

– Не надо. Стрелять по животным за то, что бегают возле замка? Это редкий вид, за него в Королевском обществе нам в ножки поклонятся. Торвен, в замке есть сеть?

– Внимание!

Белесый занавес лопнул, пропуская очередного любителя музеев. Две руки, две ноги – человек. Ноги узоры пишут, а руки помогают. Курс бейдевинд, меняя галсы, жутким зигзагом – от берега к замку. Недаром одет, как моряк. Бушлат – шведский bussa rong на теплой подкладке; рыбацкая шляпа-дождевик, бахилы с высокими голенищами.

Первый, за ним – второй; третий...

И опять – ни соленого словца, ни шума, ни вздоха. Лиц не разглядеть – укрылись под широкими полями шляп. Добрели морячки до Эльсинора, постояли, свесив ручищи-плети; без звука повернули в обратный путь.

«Пьяницы?» – чуть не вырвалось у Зануды.

Шатаясь, троица ковыляла к пристани. Теперь они двигались чуть быстрее, словно их ждал не холодный, мокрый причал, а таверна дядюшки Свена – фасолевый суп со шпиком, окорок да стаканчик джина. Но далеко не ушли – дружные тени метнулись наперерез. Миг – и компания молчунов прежним зигзагом направилась к замку.

Овчарки подгоняли стадо: слева, справа, сзади.

– Эй! – не выдержал Эрстед, высовываясь из-за стенного зубца.

Щелк! – бодро ответила пуля, срикошетив о кирпич.

Полковник отскочил, прижимая руку к щеке. Стрелок-невидимка промахнулся, но острая крошка, отлетев от камня, догнала жертву. Стреляли из пистолета – длинноствольного, похоже, дуэльного. Французский «Гастинн-Ренетт»?

Зубастый приятель! Да-да, ты, с зонтиком!

Где прячешься?

– Ах ты, образина шведская! – возопил Ольсен. – Пулять, значит?!

Ба-ба-бах! – разделила его возмущение аркебуза.

Идущий впереди моряк рухнул навзничь – пуля угодила в грудь.

– А вот так! – наставительно резюмировал сеньор-сержант.

Торвен стрелять не спешил, храня заряд на крайний случай. Он не сомневался – крайних случаев этой ночью будет с избытком. Слишком просто все складывалось. Радовала лишь наступившая ясность: стреляют – значит, бой.

И южноафриканских гиен ловить не надо.

Сеньор-сержант с ворчанием перезаряжал аркебузу. Эрстед держал оружие наготове, не сводя глаз с приближающегося врага. Зануда же смотрел не на идущих – на лежащего. На бушлате – темное пятно, широко разбросаны ноги в бахилах; руки застыли, закоченели... Нет, шевелятся. Руки – левая, правая. Ага, вот и ноги ожили.

Застреленный встал и пошел – галсами, против ветра.

– Ах, злыдень! – сторож плюнул в сердцах, отставил в сторону аркебузу, застучал подметками по ступеням. – Ужо я тебя, паскудника...

Бах! – подбодрил старика пистолет Эрстеда.

Полковник тоже сделал свои выводы. Пуля угодила не в человека – в тень-пастушку. Раздался отчаянный визг. Тварь отскочила в сторону, завертелась на месте, ловя собственный хвост. Вскоре она снова двинулась к воротам, но уже по широкой дуге.

– Ишь, каверзы строят, шведы проклятые!..

Сеньор-сержант вернулся – и не один. С ним была подружка – огромная, выше Ольсена, с примкнутым штыком-багинетом. Торвен прищурился, всматриваясь. Знаем мы вас, фрекен. Русская фузея из пятого зала. Не драгунская, не пехотная – «великанская», 1716 года. Вильгельм Прусский заказал у царя Питера отряд гвардейцев – чтоб не ниже семи футов росту. Перешерстили Россию сверху донизу, нашли полусотню гигантов – их и вооружили «великаншами», изготовленными на оружейных заводах Тулы.

Слабонервных посетителей фузея вводила в ступор: «О-о! Эти русские медведи!..»

Бу-у-ух!

Отдача чуть не сбила славного ветерана с ног. Хорошо еще, что Ольсен удачно примостил фузею на стене. И вновь – попадание, на этот раз в живот бродячему матросику. Упал, бедолага. Замер, напомнив застреленного на дуэли Галуа. Содрогнулся. Встал с развороченным брюхом.

Пошел...

– Ты, старый крот? Как скор ты под землей! – не удержавшись, процитировал Зануда. Ночной кошмар настроил его на философский лад. – Полковник, что там дальше?

– О день и ночь! – мрачней тучи, подхватил Эрстед. – Вот это чудеса!

– Мятежный дух! А дальше, господа, себя с любовью вам препоручаю...

«Стадо» сгрудилось у ворот. Тени торопили, подталкивали мордами. Неуязвимые морячки топтались на месте, затем, не сговариваясь, ударили кулаками в створки. Потревоженное, загудело железо.

– Закрыто, приходите завтра, – Эрстед перезарядил пистолет. – Филон, старый крот, проклял науку и возлюбил некромантию. Забыл, что это – тоже наука, связь материи с энергией. С его знаниями проще простого науськать на врага стаю гиен и охмурить шайку пьянчуг...

– Это не пьянчуги! – возмутился сеньор-сержант. – Гере кастелян! Это шведы! Потопельники из-под паруса. Не лежится супостатам! Мало им Норвегии, Зеландию подавай! Ничего, и на вас карачун найдется!

Умчался Ольсен – лишь отстучали дробь подковки на каблуках. В ответ, в спину сержанта, в уши защитников – настойчивый стук. Шведы-потопельники не унимались. Лупили в ворота ядреными кулачищами. Им дальним эхом вторил гром.

Гроза шла на осажденный Эльсинор.

– Шведы, – без всякого выражения повторил Зануда. – Гиены. Нептун. Андерсен со шпагой. О-хэй-и-йодле-йодле-хэй!..

– Солдат за милку пьет! – откликнулся Эрстед.

Гул стих, морячки застыли, тени опять начали круженье. Бегали, возвращались, тыкались носами в бушлаты. Рискнула выйти луна, осветила пятна на шкурах, гребни на спинах, кисточки хвостов. Млечный огонь упал на шляпы, забрался ниже, под козырьки, осветил лица... личины...

Бравый сеньор-сержант не ошибся.

– Из-под паруса, – Андерс Эрстед перекрестился.

Торвен моргнул: на его памяти полковник творил крестное знамение впервые. Самому же Зануде очень захотелось сплюнуть. Сдержался не без труда. Все-таки люди. Были. А он их еще колоколом дразнил – с флагмана-«Вазы»...

Бом-м-м!

Мысль показалось дикой, но в духе происходящего. Мертвый колокол с мертвеца-корабля... Кому еще вставать под него, как не этим? Дама Логика, сочувствуя, вздохнула. А ведь Филон мог знать про колокол. Тайна Полишинеля, во всех путеводителях прописана.

– Пся крев! Никак без нас начали?

2

Будем пить и веселиться,Станем жизнию играть...

Сочный баритон разнесся над оторопевшим Эльсинором. Те, что ждали внизу, в партере, оценили арию по достоинству. Острые морды взметнулись к импровизированной сцене, сверкнули оскалом: «Браво-оу-у-у!»

Гиены требовали продолжения.

Пусть безумец суетится,Нам на это наплевать!

Веселый напев из «Мраморной невесты» Фердинанда Герольда заставил Зануду последовать примеру командира – сотворить крест. И не как-нибудь, а от чистого сердца, словно перед конфирмацией. Всякого можно было ожидать от князя Волмонтовича, но чтоб концерт? Не тебя ли, манекен, три часа назад несли к помосту четыре капитана?

– Кстати!

Гере Торвен с запозданием сообразил, что в его левую руку вложили тяжелый длинномерный предмет. Едва не уронил: глянул – и оценил. Ружье, казнозарядка Паули. Десять выстрелов в минуту. Одобрено военным министерством Франции и лично Наполеоном Бонапартом. Впрочем, пока бюрократы министерства множили документацию, императора благополучно разгромили – и ружейных дел мастер Самюэль-Иоганн Паули канул в безвестность.

Все лавры бедняги достались немцу Дрейзе и французу Лефоше.

– Патроны – у ясной панны Пин-эр. К сожалению, по жалкому десятку на... э-э-э... личико. Андерс, держите, взял и на вашу долю. Olsen, przyjaciel, dobra fuzyja!